Мертвые души, стр. 354

Второй том открывается полемически-декларативным вступлением, где автор продолжает настаивать на изображении “бедности, да бедности, да несовершенств нашей жизни”. Гоголь стремится к “верности действительности” не только в смысле типической жизненной правды, но и в деталях. Всеми возможными способами Гоголь собирает материалы по “вещественной и духовной статистике Руси”. [Выражение из письма к Н. М. Языкову от 22 апреля 1846 г. ] Он обращается к различным своим корреспондентам с просьбой присылать ему характеристики общественных типов, рассказы о злоупотреблениях администрации, описания изб и мужиков и т. п. [См. письма к сестрам 1844 г., к матери от 23 апреля 1846 г., к А. О. Смирновой от 22 февраля, к А. С. Данилевскому от 18 марта 1847 г. ] Гоголь изучает русскую жизнь и по книжным источникам, читая, например, “Хозяйственную статистику России” В. П. Андросова, М., 1827, [Письмо к С. Т. Аксакову от 27 июля 1842 г. ] труд Н. А. Иванова “Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях”, 1837, [См. Воспоминания Я. К. Грота, “Русский архив”, 1864, стр. 178.] различные путешествия по России и особенно по Сибири — вероятно, для изображения жизни Тентетникова в ссылке. [См. письма к С. П. Шевыреву от конца 1851 г. ] В этой же связи Гоголь проявляет особый интерес к литературным произведениям писателей, принадлежащих или близких к “натуральной школе”. В статье “О современнике” он с этой именно точки зрения выдвигает Даля: “каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни… Его сочинения — живая и верная статистика России”. А. О. Россету, который взял на себя ознакомление Гоголя с современной русской литературой, Гоголь писал. 11 февраля 1847 г.: “Мне нужны не те книги, которые пишутся для добрых людей, но производимые нынешнею школою литераторов, стремящеюся живописать и цивилизировать Россию. Всякие петербургские и провинциальные картины, мистерии и проч.”. В письме к тому же Россету от 15 апреля 1847 г. Гоголь прямо устанавливает связь своих просьб о присылке различных материалов со своей творческой работой: “Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо нужно знать… Все сведения, которые я приобрел доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы “Мертвые души” мои были тем, чем им следует быть”. Обращаясь затем с новой просьбой о записи “мнений” и характеристик, Гоголь добавляет: “это в такой степени не игрушка, что если я не наберусь в достаточном количестве этих игрушек, у меня в “Мертвых душах” может высунуться на место людей мой собственный нос и покажется именно всё то, что вам неприятно было встретить в моей книге”. Наконец, вернувшись на родину, Гоголь по-прежнему пользуется каждым случаем для того, чтобы пополнить свое “знание России” беседами с разнообразными встречающимися ему людьми. [См. воспоминания Л. И. Арнольди, “Русский вестник”, 1862, № 1, стр. 62–68. Как это бывало и раньше, во втором томе “Мертвых душ” отразились некоторые из слышанных Гоголем “анекдотов”. Так, анекдот, объясняющий поговорку “полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит”, и юмористическое сравнение куска жаркого с городничим в церкви восходят к рассказам М. С. Щепкина. ]

Очевиден более широкий по сравнению с первым томом общественный фон, на котором должно было развиваться действие. Второй том свидетельствует о новых творческих исканиях Гоголя и его новых художественных достижениях, сказавшихся, например, в создании таких образов, как образ Тентетникова, Бетрищева, Петуха. Вместе с тем для второго тома характерны бледные образы Уленьки, Платонова, а также схематичные Костанжогло, его жены и др. [Имеются свидетельства о прототипах некоторых образов второго тома “Мертвых душ”. Так, в откупщике Д. Е. Бенардаки видели прототип Костанжогло (свидетельство М. П. Погодина, “Русский архив”, 1865, стр. 895); в родственнике Лермонтова Столыпине — прототип Муразова (соч. Лермонтова под ред. П. А. Висковатова, т. VI, стр. 245). Алексей Веселовский считал, что Хлобуеву приданы черты П. В. Нащокина (см. Алексей Веселовский, “Мертвые души” в его книге “Этюды и характеристики”, т. 2, изд. 4, 1912, стр. 224, и М. О. Гершензон, “Друг Пушкина Нащокин” в книге “Образы прошлого”, 1912, стр. 65–70). Кошкарев имеет ряд прецедентов в жизни и в литературе (см. Н. О. Лернер, “Прототипы гоголевского полковника Кошкарева” — “Нива”, 1913, № 33). В основе образа Уленьки можно предположить черты А. М. Виельгорской. ] Мастерское начало второго тома и отдельные замечательные эпизоды чередуются с натянутыми сценами и дидактической риторикой. Реализм Гоголя оказался в вопиющем противоречии с его реакционно-моралистическими идеями.

В произведении, современном по заданию, не было ни правильного осмысления, ни даже правильного учета действительно борющихся в современности общественных сил. Действительность подчинена была более или менее элементарным схемам и зачастую подменялась изображениями наивно-утопическими (деятельность генерал-губернатора) или примитивными (филантропическое общество). В этом и заключалась основная причина творческой неудачи второго тома как художественного целого.

Критика второго тома “Мертвых душ” обычно сводилась к констатированию творческих удач и неудач Гоголя — удач в изображении “отрицательной” стороны действительности и неудач в изображении “светлой” стороны.

Одним из первых печатных откликов на второй том была статья А. Ф. Писемского. [“Отечественные записки”, 1855, кн. 10.] Высоко оценивая образы Тентетникова, Бетрищева, Петуха, сыновей Петуха, Хлобуева, Писемский дал резко отрицательную оценку образам Уленьки и Костанжогло. О Муразове Писемский отозвался только бегло как о “решительном преобладании идеи над формой”; о генерал-губернаторе не упомянул вовсе. Отрицательно, как карикатуру, оценил Писемский и Кошкарева.

Статьи Н. Д. Мизко (“Отечественные записки”, 1856, № 6), А. Р[ыжо]ва (“Библиотека для чтения”, 1855, №№ 10 и 11) и анонимная статья в “С.-Петербургских ведомостях”, 1855, № 205, не представляют большого интереса.

×