Чм66 или миллион лет после затмения солнца, стр. 1

Бектас Ахметов

Чм66 или миллион лет после затмения солнца

О, дай мне, Господи свободы,

И легкой поступи твоей…

Бахыт Кенжеев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

С чего все началось?

Все началось с крохотной чашечки, что привез отец летом 54-го из

Ессентукков. По вокзальной площади плыл белый свет и с подножки вагона то ли спрыгнул, то ли быстро сошел во всем белом отец.

Чашечка с курорта предназначалась мне. Наискосок ее переливалась серебристыми вавилонами надпись "Любимому Бекетаю". Рядом – прописанный тем же вензелем орел на скале.

Много посуды перебилось в нашем доме. Вот только чайная чашечка с махонькой ручкой уцелела чуть ли не до 65-го года. Не раз ее роняли на пол, по неосторожности любопытства на прочность неоднократно проверял чашечку и я. Все было нипочем посудинке. С годами надпись вместе с орлом на скале поблекла, позже и вовсе стерлась, но в семье ее продолжали называть "Любимому Бекетаю".

Жили мы до конца 55-го на окраинной улице Алма-Аты. Дом, где мы обитали, отец купил недостроенным. Папа допоздна пропадал на работе, почему достройка дома легла на матушку.

На то время у нее и отца на руках нас, братьев было пятеро. Кроме нас родных жили в доме младшая сестра матушки Шарбану и домработница

Нюрка.

Шарбану и Нюрку я не помнил. Много позднее от братьев про тетушку слышал, что училась она в женском педагогическом институте и еще в те годы прослыла бойкой девицей. Матушка отзывалась о сестре не по родственному дурно, говорила о том что Шарбану человек неблагодарный, злобная завистница.

К тому времени, как Шарбану закончила учебу и уехала в

Павлодарскую область учительствовать, поступил в горный институт старший брат Ситка. Шедшие следом за ним Доктор, Шеф и Джон учились в школе.

Дом уже был достроен и стерег его Пират, овчарка без родословной.

В дом пса принес Ситка. Уличная пацанва собиралась утопить щенка в арыке. Брат оказался рядом и за рубль выкупил Пирата.

Песик попался смышленный. На людей без причины не кидался, попусту не лаял, но близко к себе подпускал одного только Ситку.

Брат всегда приносил псу что-то от себя, спускал с привязи и гладил.

Пес дрожал, прогибался и лизал Ситку в лицо.

Звали брата Ситкой потому, что он любил напевать придуманную им песню

Я – Ситка, Ситка Чарли,

Еще я ненормальный.

Ситка Чарли опекал младших, никому не давал нас в обиду. С

Доктором учился великовозрастный балбес некто Григорьев, который оставался на второй год чуть ли не в каждом классе. Здоровый, хулиганистый парень ходил в солдатской шинели и держал вышку в школе. Он не давал прохода Доктору. Как-то раз Доктор пришел из школы побитый и рассказал Ситке о Григорьеве. Ситка Чарли пришел в школьный двор на следующий день. Докторовский обидчик был на голову выше щуплого Ситки. Брат на виду старшеклассников коршуном налетел и непонятно как, но жестоко избил Григорьева и вдобавок заставил ветерана школы извиниться перед Доктором.

Я плохо представлял, чем занимался на работе папа. Зарплата у него была маленькая, поэтому по вечерам он подрабатывал переводами книг. Не все вечера отец отдавал переводам. Любил он поиграть в карты. Уходя из дома играть в преферанс, часто засиживался до утра.

Возвращался с рассветом, будил маму и молча протягивал пресс денег.

Спросонья матушка в долю секунды приходила в себя – при виде выигрыша она расплывалась в довольной улыбке и без слов прятала деньги под подушку.

Жизнь пошла намного интересней с переездом в квартиру

Какимжановых. Ануарбек Какимжанов, муж троюродной маминой сестры поступил в Академию общественных наук и с семьей на три года отправлялся в Москву. Дядя Ануарбек предложил папе пожить в его квартире.

Дом, куда мы переехали, стоял в центре города. Квартира из трех комнат на втором этаже с балконом в детской мне не то чтобы нравилась. Мне казалось будто бы здесь я уже когда-то жил и все мы возвратились сюда после долгой отлучки.

Детская выходила во двор, две другие смежные – столовая с фикусом и кабинет с вделанным во всю стену книжным шкафом, – на улицу. В столовой родители принимали гостей, кабинет дяди Ануарбека служил им спальней, там же папа и работал над переводами.

В шкафу дяди Ануарбека много детских книг с картинками.

Рассматривая картинки, я и проводил время в ожидании возвращения отца из командировок. Тосковал по папе из-за мамы. Она меня почти не замечала, а если и обращала внимание на меня, то только лишь затем, чтобы напомнить, как сильно я мешаю всем.

Много лет спустя матушка рассказывала, что рожать меня не хотела.

Уговорил сохранить меня отец.

Мама вспоминала, как она, папа, дядя Гали с тетей Айтпалой шли холодным зимним вечером в роддом. Отец с дядей Гали говорили о первом серьезном переводе папы.

Дядя Гали Орманов – к тому времени известный поэт – говорил о том, что первая книга, пусть это даже обычный перевод – событие во всех смыслах примечательное.

Первой переводной книгой отца была повесть Аркадия Гайдара

"Судьба барабанщика. Как и дядя Гали, матушка выход в свет первой книги тоже приняла за добрый знак. И подумала: теперь-то все передряги позади и впереди нас ждет яркая, интересная, непременно с большим достатком, жизнь. "Судьба барабанщика" может немного примирила маму со мной, но не отучила от привычки повторять вслух о том, как она не любит детей.

Самое интересное то, что мама и ругала по-настоящему меня изредка, но на фоне ее невнимания, которое я принимал за пренебрежение, страх перед ней только усиливался.

Как-то по возвращении отца из командировкия бросился к нему на шею.

– Папа, побейте маму!

Отец мягко осадил меня.

– Что ты, балам! За это меня могут исключить из партии.

Я удивился. Попросил побить матушку я не просто так. К тому времени я уже кое-что знал, кое-что видел.

Спал я в одной кровати с мамой. В другой, разделенной проходом, кровати спал отец.

Проснулся я посреди глубокой ночи. Уличные фонари отражались в стеклянных дверцах книжного шкафа, на полу колыхалась тень, качавшегося за окном, старого дуба. Папа громко кричал, мама держала его за руки и суматошно отвечала ему тем же. Стало страшно. Я расплакался.

Первой опомнилась матушка и сказала: "Кой, Абдрашит. Баланы шоштасын". Отец опустил руки, но продолжал ругаться.

Донимала мама папу из-за женщины. Отца беспокоила печень. Из-за печени он и ездил каждый год на воды. И из-за нее в неурочное время стал часто ходить в поликлинику. Хождение к врачу не прошло незамеченным. Среди близких друзей отца вошло в поговорку папино объяснение исчезновений средь бела дня. "Запран кускан" – так отец объясняд свое недомогание.

Докторша, чью фамилию мы в отсутствие отца нараспев повторяли, вредила нам сильно.

Только что непоправимо заболел Ситка. Мы, младшие еще не соображали, что шизофрения Ситки Чарли неизлечима. Не соображали, однако во всех нас было единое понимание: мы ничем не можем утешить маму. . Ситка был в психдиспансере, скандалы из-за докторши не прекращались, мама продолжала накалять обстановку. Папа лежал в кабинете.

Я зашел к отцу. Он лежал с открытыми глазами и не ответил на мое:

"Папа, пойдемте кушать". Недвижное молчание отца пугало. Я боялся, что он вдруг умрет. Мне казалось, будто лежал он в недвижном молчании специально для того, чтобы умереть.

Я теребил его за руки, обнимал. Папа не откликался. Побороть бы страх, выскочить в столовую и сказать матушке: "Прекрати мучать папу!" Но нет. Я выходил из кабинета и тихо говорил: " Не хочет".

Прошел месяц, Ситку выписали из диспансера. Теперь бы жить спокойно, не отвлекаться на докторшу. Мама не собиралась успокаиваться. После очередного наскока папа не выдержал. В слепой ярости он с треском хлопнул дверью кабинета, подбежал к стоявшему в закутке коридора сундуку и стал выбрасывать из него отрезы, меха, пошитые бордовым атласом, одеяла. До того я мог видеть как мама часами нафталинила и бережно укладывала в большой кованный сундук добро. Теперь оно летело в разные стороны на пол. Папин гнев, обращенный на, ни чем не повинные, вещи, был необъясним.

×