Девочка из снов (СИ), стр. 40

— Ну, не знаю. Я… могу отказаться?

Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю до конца их осмыслить. А когда это происходит, в моей душе поднимается такая злость, что, подстегиваемый ею, я вскакиваю со стула и начинаю метаться туда-сюда по кабинету, наплевав на то, как это выглядит со стороны. И как может быть расценено.

— Отказаться можешь. Но я бы рекомендовал тебе сначала все хорошенько обдумать. — Князев поджимает губы и, опираясь на крышку стола, встает. Первый провожает его хмурым взглядом, а как только за шефом закрывается дверь, достает из сейфа папку и подталкивает ко мне.

— Прежде чем принимать решение, просмотри эти отчеты.

— Для чего?

— Чтобы знал, какие на кону ставки.

— Звучит так, будто я тебя разочаровал!

Демьян встает. Засовывает руки в карманы.

— Нет, брат. Нет… Просто… Как бы это тебе объяснить? Мы все порой боимся провала. Каждый из нас. Думаю, сейчас тобой руководит страх не справиться. И я не хочу, чтобы, ему поддавшись, ты даже не попробовал. Поверь, я как никто знаю, как стремно в нашем возрасте браться за что-то новое. Да я до сих пор иногда сомневаюсь, что не зря здесь протираю штаны. А потом вижу результат своих усилий — и отпускает. Князев дело говорит — никто не ждет, что ты придешь и все на лету схватишь.

Я понимаю, о чем Демьян говорит. Но моих эмоций его слова не притупляют.

— Я уверен, что сам не разберусь, что бы ни было в этой папке.

Демьян запрокидывает голову и громко ржет:

— Будь уверен. Я тоже ни черта не понял. Но у тебя будет личный бизнес-консультант.

Три бесконечных дня у меня уходит на консультации, совещания и… сомнения, сомнения, сомнения… По большому счету, конечно же, в собственных силах. Тут Демьян прав. Но чем больше я в это все погружаюсь, тем сильней становится мое желание доказать всем и себе, в первую очередь, что я… достойный сын своего отца.

Так что я бы, может, и согласился. Если бы не боялся реакции Саны. С ней мы, конечно, регулярно перезваниваемся, но о главном не говорим. Я не знаю, как ей объяснить, почему всего за несколько дней это все стало так для меня важно. Тем более по телефону. Поэтому, не сказав ни да, ни нет, я возвращаюсь домой. На календаре — последний день уходящего года. До этих пор мы с Саной держали наши отношения в тайне, но теперь, наверное, в этом уже нет никакого смысла. Совсем скоро я смогу сделать ее своей официально. Места себе не нахожу, предвкушая это событие.

Бросаю машину и начинаю пробираться к крыльцу. Стоит жуткий мороз, отчего только-только выпавший снег оглушительно громко скрипит под ногами. На месте, где летом Сана разбила клумбу, возвышается впечатляющих размеров снежная баба. У кого-то из моих домашних явная гигантомания. Улыбаюсь и не спеша поднимаюсь вверх по ступням. Я, конечно, безумно скучал по своей девочке и хочу увидеть ее как можно скорее. Но… Возвращение туда, где тебя ждут — само по себе настолько приятное чувство, что я притормаживаю, дабы максимально им насладиться.

К удивлению, дверь открывается, стоит только провернуть ручку. Больше никаких замков? И никаких сигнализаций? Неужто Сана осмелела, пока меня не было? Уроки с шаманом ей явно идут на пользу. Хотя и времени на них у нас уходит прорва.

Обиваю с ботинок снег, прохожу в тепло коридора. Из кухни доносятся детские голоса. Робкий Глашин — та никак не отойдет от смерти матери. Более взрослый и насмешливый — Петькин. Им вторит смеющийся голос Саны.

Меня окатывает сбивающей с ног волной тепла. И в этом раздирающем душу моменте — в котором соединились и смех, и голоса, и звон тарелок — кто-то явно сервирует ужин, в аромате ели и мандаринов теряется все наносное. На меня снисходит понимание абсолютной правильности происходящего. Как будто все, что творилось в моей жизни до этого, происходило лишь потому, что в написанной программе моей жизни случился какой-то баг. Опираясь о выступающую поверхность этажерки, стаскиваю с ног ботинки. По недосмотру сбиваю рукой хрустальную вазочку. Та падает. Мне, наверное, стоит ее поднять. А вместо этого я залипаю, поймав свое отражение в зеркале.

Не могу понять, что же во мне не так? Наверное, то, что мой двойник почему-то в деловом костюме. Или меня смущает седина на висках, которой у меня, настоящего, отродясь не было? Или тонкие морщинки у глаз, которых еще сегодня утром… Ну, вы поняли.

Я зажмуриваюсь. Наверное, зря. Потому, что перед глазами, будто в сломавшемся калейдоскопе, взмывают миллионы самых разных картинок. Настолько разных, что это поначалу даже сбивает с толку, а потом все становится на свои места, и я понимаю, что…

— Эй, это кто тут у нас? — на пояс ложатся мягкие руки Саны. Она немного взъерошена, но в ее глазах, сколько я в них ни вглядываюсь — нет и тени от прежней боли. Тревога… да. Но здесь сейчас всем тревожно. И этот страх никуда не денется, пока не появится какая-никакая определенность.

— Если я скажу, что перед тобой — наследник Темекая, ты прогонишь меня метлой?

Сана сглатывает и оглядывается на застывших в дверном проеме детей. Те явно взбудоражены моим появлением — оно и не мудрено. Это Сана для них — уже, можно сказать, родная. Я же — пока темная лошадка. Особенно нелегко приходится малышам. Ничего… Ничего. Познакомимся… Да так друг к другу прикипим, что и не оторвать будет. Я знаю.

Не по годам смышленый Петька подхватывает малышню и скрывается в глубине комнаты. Напоследок плотно прикрыв за собой дверь. Смерть Янара в октябре стала для него большим испытанием, но с тех пор, кажется, он почти вернулся к себе, прежнему.

– Я так люблю тебя, что не прогоню, даже если ты вдруг окажешься наследником князя тьмы.

— Ну, где-то так и есть, правда? — то ли шучу я, то ли нащупываю границы. — Как ни крути, он продолжается во мне, — замолкаю, не в силах договорить, опасаясь ее реакции. Но в то же время не желая скрывать, что сейчас сильней, чем когда либо, я чувствую в себе этот странный зов крови.

Прежде чем что-то ответить, Сана долго и неторопливо скользит по мне изучающим взглядом. Время как будто замедляется, и мы вязнем в нем. Мы утопаем.

— А знаешь, ты, наверное, прав. Все хорошее, что в нем было, не умерло.

Я молчу. Это так хорошо, что просто не может быть правдой. Медленно обхватываю ее затылок, зарываюсь в волосы пальцами и выдыхаю с благоговением:

— Сана… Девочка моя, — и целую ее, целую, бормочу какие-то глупости о том, что никогда ее не обижу, что она — мое все, что я жить без нее не могу. И слышу, как моему голосу вторит раскатистый смех, который, поднимаясь все выше и выше над горами, лесами, озерами и серебристыми венами рек, растворяется где-то высоко в небе.

Конец
×