Самолётиха (СИ), стр. 76

  Митрич уже откантовал меня во двор к обшарпанному и видавшему в своей жизни не один тяжёлый день бортовому автобатовскому ЗИСу, где почти галантно открыл передо мной пассажирскую дверь, а сам полез в кузов успев гаркнуть на шофёра, который резвым кречетом сиганул за руль...

  Первые пару часов я честно продрыхла пристроившись в углу кабины, пока не начались настоящие ухабы, на которых спать стало уже невозможно, а пришлось уцепиться за дверцу и какую-то ручку под лобовым стеклом, чтобы не летать по тесной кабине. Со злорадством подумала, что старшине в кузове сейчас ещё веселее.

  Дело было не столько в том, что дорога просёлочная, сколько в том, что по ней до нас прошёл не один десяток танков, и дорога превратилась в такой восхитительный полигон для убийства рессор, что не описать. К счастью скоро нашлась развилка, на которой мы свернули, и обычный ухабистый просёлок показался почти асфальтовым шоссе. Так как я честно продрыхла всю первую часть пути, даже предположить где мы сейчас находимся, не имела ни малейшего шанса. Судя по времени, мы успели отъехать километров на пятьдесят, может меньше. На деле оказалось, что мы успели проехать Кириши и сейчас в этих лесах должны найти штаб КАКОЙ-ТО бригады, в котором найти КАКОГО-ТО капитана, с которым у Митрича КАКАЯ-ТО договорённость. Такая КАКАЯ-ТО ситуация, мутная и в стиле старшины, если подумать, Митрич - гад молчит и только улыбается загадочно. А мы с Евграфовичем как два заложника или живой балласт для пустой трехтонки. В кузове кроме Митрича и зачем-то автоматчика с ППШ ещё и Панкратов. Митрич хотел и нашего аэроякута Гаврильева прихватить, но удалось остановить этот старшинский порыв, ведь кому-то нужно самолёт Ивана к вылету готовить и выпустить его в полёт. Потом я задрыхла и что дальше происходило не вникала. Но при этом было ясно, что вся эта кампания как-то связана с самолётами, иначе чего бы тащить нас с Панкратовым, только пока ничего авиационного на горизонте не просматривалось, а нервничать и гадать с таким ушлым путаником как Митрич - занятие изначально обречённое на провал.

  После долгой езды, которая вытряхнула из нас не только все силы, но как мне кажется даже мысли, мы нашли искомого капитана, по крайней мере общался Митрич с военным при одной шпале в петлицах. Нас пригласили в дом, где напоили вкусным крепким чаем, который после такой дороги был словно эльфийский бальзам и амброзия в одном стакане. О чём там договариваются высокие стороны нас не посвящали, да и не особенно хотелось, тело после тряски просто отдыхало и не только моё, все чуть взопревшие после горячего чая растеклись по лавкам и наслаждались покоем. Это надо быть таким электровеником, как старшина, чтобы носиться и чего-то выяснять, за что мы ему были благодарны, вернее за то, что он это делал сам не привлекая расслабленных нас.

  Вскоре пришёл капитан, как оказалось, командир разведроты, который чуть приоткрыл завесу таинственности. Из его туманных объяснений выяснилось, что нам не было особого смысла приезжать с утра. Что сейчас нас могут устроить поспать или иначе отдохнуть, а выдвигаться будем только ближе к ужину. По уже сложившейся традиции меня повели в женское расположение, и я приготовилась опять пересечься со связистками, но не угадала, меня разместили в расположении банно-прачечного отряда, где я с удовольствием доспала своё заслуженное время сна. Вот уж перед кем я не стала бы ни за что выпендриваться как перед связистками. Почему-то незаслуженно совсем забытые и стыдливо замалчиваемые части в составе Красной армии, которые двигались всюду с нашими войсками, и благодаря их непрерывному каторжному труду у нас фактически не было за всю войну потерь от эпидемических заболеваний. После банного дня все солдаты получали форму и бельё без окопных блох и вшей.* И вообще, очень многие "медсестрички", о которых с такой нежностью вспоминали потом многие фронтовики, на самом деле имели должности прачек этих самых отрядов. В любую погоду в самых неприспособленных условиях, без всякой механизации своими опухшими от работы в воде с щёлоком руками эти героические женщины ежедневно стирали и приводили в порядок форму и бельё всей нашей Красной армии. Нет у меня права перед этими труженицами выпендриваться и ещё очень большой вопрос кому из нас проще и легче.

  За мной прислали посыльного, и мы поехали дальше по нашим мутным и таинственным делам. Подозреваю, что фамилия неизвестного капитана Сусанин, а отчество Иванович, потому, что если нарисовать на карте кракозябру нашего маршрута, то самый хитрый тактик бы не смог установить цель нашего движения. Хотя в местных болотах и чащобах найти проезд - задача не для слабых духом. Но и это плутание закончилось, как всё в этом мире. Автобатовский шофёр уже даже не матерился, а просто скрипел зубами от бессилья и злости.

  Машину бросили в каком-то перелеске, совсем недалеко уже была слышна возникающая изредка вялая перестрелка. И судя по пролетающим иногда поверху с гудением шальным пулям, мы были совсем недалеко от передовой, что словно услышав мои мысли подтвердил капитан, что до наших окопов отсюда всего метров двести, а дальше за нейтралкой уже немцы. Вскоре из кустов появились два местных проводника, которые куда-то повели нас. В одном месте попросили пригнуться и перебежать ложок нагибаясь как можно ниже, место оказалось пристрелянное немцами и просматриваемое с их позиций. Наконец, мы пришли к месту назначения, и нас окликнул спрятанный в кустах часовой.

  Чего мы забыли здесь на передовой в полукилометре от фашистов я придумать не могла, ровно до тех пор, пока не начали стягивать маскировку из уже подвявших ветвей. Задвинув хвост в кусты на каких-то непривычно стройных ногах-шасси с каким-то удивлённым выражением на застеклённой мордочке, если можно носовую часть самолёта представить мордочкой, стоял самолётик чуть выше и больше знакомого и привычного У-двасика. Гораздо более высокое шасси, по одному высоко расположенному крылу, вытянутый, какой-то изящный закруглённый нос с округлой дырой под коком винта, словно застывший в восклицании рот и просто огромное остекление просторной даже на вид кабины.

  Если бы не украшающие его проклятые кресты и какая-то непонятная растопыренная подобно свастике чёрная зверюга на жёлтом с чёрной каймой щите**, я бы наверно его поцеловала. Первая ассоциация, которую он во мне вызвал, была с молодым голенастым, немного нескладным журавликом. А при взгляде ровно спереди он напомнил взъерошенную, оттопырившую в стороны уши (крылья) недовольную дворнягу. Ещё даже не осознав толком, что мы приехали за ним и это без пяти минут мой новый самолёт, я уже назвала его "Тотошкой"...

*- К слову, у цивилизованных европцев для борьбы с насекомыми была только вонючая не очень эффективная присыпка, а вопросы помывки и санобработки белья и одежды решались на уровне рот и батальонов, и зависели от расторопности ротного и батальонного интенданта. В среднем официальные помывки происходили примерно раз в месяц, остальное было личной инициативой самих солдат, в летнее время для помывок использовались любые удобные водоёмы, солдаты стирали себе сами. К примеру, после сдачи в плен армии Паулюса наша медслужба была вынуждена развернуть несколько инфекционных госпиталей, для лечения немецких и прочих пленных. А что вы хотите, если сам Паулюс гордо носил свою амёбную дизентерию заработанную ещё в первую Мировую до самого Сталинграда. За всю войну в нашей действующей армии не потребовалось разворачивать ни одного инфекционного госпиталя, все вопросы решались с использованием при необходимости инфекционных изоляторов при медсанбатах. И это тоже отражение труда наших банно-прачечных отрядов. Но зато немцы очень гордятся, тем, что в каждой дивизии в составе тыла обязательно был полевой бордель, и каждый арийский солдат получал талончики для его посещения по утверждённому графику. Пусть вшивый, блохастый и скрюченный от поноса, но зато обслуженный настоящей арийской проституткой. Вот это и есть настоящая европическая цивилизованность! Да! И не забывайте восторгаться!

×