Опальный принц, стр. 2

Но малыш не унывает. Под взглядом Кико мир волшебно преображается: на книжных корешках вспыхивает веселая радуга, тюбик из-под зубной пасты по мере надобности превращается в пароход, грузовик или самолет, а посещение бакалейной лавки — в увлекательное путешествие. Но самое интересное начинается, когда шестилетний Хуан, снизойдя к мольбам Кико, отрывается от своих книжек: братья представляют сценки из комиксов, играют в футбол и в «папину войну».

Тема «папиной войны» настойчивым лейтмотивом проходит через всю повесть. Сеньор Инфанте, преуспевающий чиновник и образцовый верноподданный, старательно поддерживает легенду о своих боевых подвигах, раздувая в мальчишеских душах воинственный пыл. Но дух крамолы — наследие ненавистного тестя, которому вовремя не «заткнули рот», — живет в упрямой оппозиции сеньоры Инфанте, в робких сомнениях старшего сына Пабло. В споре, вспыхнувшем из-за его вступления в детскую фашистскую организацию, в бурных словесных баталиях супругов слышатся отголоски гражданской войны, некогда расколовшей страну и исподволь подтачивающей семейный мир. Четверть века спустя после победы Франко 16-летнему Пабло предстоит сделать все тот же выбор, решить, на чьей он стороне. Но юноша слишком слаб, чтобы бросить вызов режиму: склонив голову, он нехотя покоряется воле отца. Кико, молча присутствовавший при непонятном споре, радостно объявляет: «Пабло пойдет на папину войну». В произведениях Делибеса нередко случается, что истина глаголет устами младенца…

Писатель как-то сказал, что все свои надежды на здоровое общество он связывает с «новым человеком в новой социальной системе». Однако роман «Кому отдаст голос сеньор Кайо» (1978) — одна из первых в испанской литературе попыток показать «нового человека в новой социальной системе» — проникнут разочарованием и тревогой. С горькой иронией приглядывается Делибес к бойкой компании функционеров социалистической партии и агитаторов, спешащих занять вакантное место на подмостках истории. Их образы, написанные торопливым журналистским пером, едва намечены, но, вместе взятые, они оставляют впечатление человеческой незначительности, легковесности и самонадеянности. На этом фоне выделяется одна живая душа — это Виктор, антифашист, семь лет отсидевший в тюрьме, кандидат социалистической партии в парламент. В ходе предвыборной агитпоездки он попадает в заброшенное горное селение, где и происходит его встреча с тем самым народом, который он собирается «спасать». 80-летний крестьянин Кайо крепко стоит на земле, одарившей его своей силой и мудростью. Он знает и умеет все, что нужно для жизни. Что может предложить ему будущий депутат? «Слова, слова…» Виктор уезжает в смятении, сознавая, что не нужен простым людям и бессилен им помочь. Тоскуя об утраченной гармонии, Делибес, однако, не проповедует «возврат к природе»: он знает, что путь назад заказан. Но в поисках «точки опоры» сегодня, как и прежде, писатель обращает свой взгляд к народу, к простым и вечным ценностям, выработанным его историческим опытом, видя в них надежный нравственный ориентир на будущее.

М. Злобина

Вторник, 3 декабря 1963 года

10 часов утра

Он приоткрыл глаза и сразу же увидел, как из щели между неплотно задернутыми шторами пробивается в комнату яркий луч. На фоне окна темнели очертания лампы, которую можно было поднимать и опускать — в виде ангела-хранителя, взмахнувшего большими крыльями, — кресло, обтянутое цветастым винилом, и металлический стеллаж с книгами его старших братьев. Попав в солнечный луч, корешки книг переливались красными, синими, зелеными, желтыми искрами. Это было увлекательное зрелище, и на каникулах, когда он просыпался одновременно с братьями, Пабло говорил: «Смотри, Кико, там радуга». А он восторженно отвечал: «Ага, радуга. Правда, красиво?»

Теперь до его ушей доносилось жужжание пылесоса, скользящего по паркетному полу, и громкое беспорядочное чирикание воробья, усевшегося на оконном карнизе. Не отрывая затылка от подушки, он повернул светловолосую головку и в сумраке различил пустую, тщательно застланную постель старшего брата Пабло, а слева тоже пустую, но неприбранную — простыни комом, мятая пижама брошена в ногах — кровать второго брата, Маркоса. «Сегодня не воскресенье», — сказал он себе высоким, полусонным голоском, потянулся, растопырил пальцы, разглядывая сквозь них полоску света, потом сжал и разжал их несколько раз, улыбнулся и машинально промурлыкал: «Что за красота снаружи, что за вкуснота внутри». Вдруг в глубине квартиры смолк пылесос, наступила тишина, и он встрепенулся и закричал:

— Я уже не сплю-у-у!

Его голосок пробился сквозь двери, пролетел по длинному коридору, свернул налево, проник в кухню, и Мама, в эту секунду включавшая стиральную машину, подняла голову и сказала:

— Кажется, мальчик зовет.

Витора влетела в полутемную комнату точно вихрь и раздернула шторы на окнах.

— А ну-ка, а ну-ка поглядим, — сказала она, — кто это тут визжит.

Но Кико уже с головой спрятался под простынкой и тихонько сжался в комочек, с улыбкой предвкушая, как удивится Витора. И Витора сказала, глядя на его кроватку:

— Ох, а мальчика-то и нету. Да его, поди, украли?

Он подождал, пока Витора несколько раз обойдет комнату, повторяя: «Ах ты господи, куда же подевался этот ребенок?», а потом откинул простыню, и Витора, будто не веря своим глазам, подошла к нему и спросила:

— Негодник, да где же ты был?

И осыпала его поцелуями, а он довольно улыбался — больше глазами, чем губами, и, освободившись, спросил:

— Вито, ты думала, меня украли? А кто?

— Дядька с мешком, — ответила она.

Она откинула простыню и одеяльце, пощупала постель и воскликнула:

— Быть не может! Ты сухой?

— Да, Вито.

— Чтобы везде, везде сухо?!

Мальчик провел по пижаме — сперва одной рукой, потом другой.

— Потрогай, — сказал он. — Даже ни мокринки.

Витора завернула его в халат, так что выглядывали только босые ножки, и взяла на руки.

— Постой, Вито, — сказал мальчик. — Дай возьму эту штуку.

— Какую?

— Вот эту.

Он протянул маленькую ручку к книжным полкам, взял оттуда смятый тюбик от зубной пасты, неловко отвернул красный колпачок и приоткрыл в улыбке два широких передних зуба:

— Это грузовик.

Витора вошла в кухню, неся его на спине.

— Сеньора, — оповестила она, — наш Кико уже большой: он сегодня не написал в кроватку.

— Неужели правда? — сказала Мама.

Кико улыбался; длинная светлая челка закрывала ему лоб, спускалась на глаза; он неуклюже выпутался из халата и горделиво сказал, проводя руками по пижаме:

— Потрогай. Даже ни мокринки.

Витора усадила его на белый стул и открыла кран над белой ванной; стиральная машина гудела рядом; пока ванна наливалась, мальчик сосредоточенно отворачивал и заворачивал красный колпачок, чувствуя, как поблизости плавно движется халат в красных и зеленых цветах, и вдруг халат оказался рядом, он ощутил на щеках влажный и крепкий поцелуй, и голос Мамы сказал:

— Что это у тебя? Что за гадость?

Кико быстро вскинул голову:

— Это не гадость. Это грузовик.

Витора подняла его на воздух, а Мама стянула с него пижамные штанишки; коснувшись ногой воды, мальчик поджал пальцы, и Витора спросила:

— Жжется?

— Да, жжется, Вито, — отозвался он.

Вито открыла локтем холодный кран и через несколько секунд поставила Кико в ванну; он осмотрел себя и рассмеялся, заметив крохотный членик.

— Смотри, дудушка.

— Там не трогать, слышишь?

— Святая дудушка, — добавил мальчик, все еще держа в левой руке тюбик из-под пасты.

— Что это за глупости он говорит? — спросила Мама.

Кико водил тюбиком по поверхности воды, делая «буу-у, бу-у-у-у», потом сказал:

— Это пароход.

Витора ответила Маме:

— Да я почем знаю? Теперь твердит одно, как попугай.

×