Китайский жадеит, стр. 3

Может быть, это была просто проверка – посмотреть, будет ли Пол делать все, как ему велено.

Я вытянул руки – приходилось занять обе, – приподнял один из белых щитов и начал оттаскивать его в сторону. Это была не проверка. Из-за куста всего в десяти-пятнадцати футах от дороги прямо мне в лицо ударил ослепительный луч самого большого в мире фонаря.

Высокий, тонкий негритянский голос пропищал из темноты позади луча:

– Двое из нас с дробовиками. Давай грабли кверху и без шуток. Рисковать не будем.

Я не отвечал. Какое-то время я просто стоял, держа на весу тяжелый щит. Со стороны Пола и машины не было слышно ни звука. Потом мои мускулы вдруг ощутили тяжесть шестнадцати квадратных футов досок, мозг скомандовал: «Бросай!», и я опустил щит на землю. Медленно-медленно я поднял руки в воздух. В луче фонаря я чувствовал себя мухой, которую прикололи булавкой к белому листу. В голове моей не было ни одной мысли, кроме, может быть, туманного несформулированного вопроса: неужели не было более разумного способа приняться за это дело?

– Во, отлично, – сказал тонкий, высокий, слегка подвывающий голос. – Во, так и постой, пока я тебя маленько ощупаю.

Этот голос пробуждал в моем мозгу смутный отзвук. Впрочем, отзвук еще ничего не значил. Память моя отзывалась эхом на слишком многие голоса и лица. Интересно, что сейчас делает Пол? Тоненькая угловатая фигура мелькнула в конусе света и тут же снова растворилась во мраке, превратившись в еле слышный шорох где-то сбоку. Потом шорох раздался у меня за спиной. Я стоял все так же, вытянув руки над головой и моргая под лучом фонаря.

Спиной я почувствовал легкие пальцы, затем твердое дуло пистолета. Полузабытый голос произнес:

– Потерпи, дорогой, сейчас будет немножко больно.

Я услышал глупое хихиканье, свистящий взмах, и вслед за этим у меня в голове вспыхнула слепящая белая молния. Я рухнул на баррикаду, вцепился в нее и заорал. Правой рукой я тщетно пытался найти левую подмышку.

Во второй раз свистящего звука я не расслышал. Я только увидел, как белая молния становится все ярче и растет, и вот уже на стене не осталось ничего, кроме жесткого, причиняющего адскую боль белого света. Потом белизна сменилась чернотой, в которой, извиваясь как микроб под микроскопом, мелькало что-то красное. Потом исчезло и оно, оставив лишь тьму и пустоту и ощущение свободного падения куда-то.

Очнувшись, я сквозь какую-то ватную пелену долго глядел на далекую звезду и слушал разговор двух гномов, сидевших в большой черной шляпе:

– Лу Лид.

– Что это такое?

– Лу Лид.

– Кто такой Лу Лид?

– Черномазый гангстер! Ты его однажды мельком видел в мэрии, там его допрашивали с пристрастием.

– А... да... Лу Лид.

Я перевернулся и, вцепившись пальцами в землю, с трудом поднялся на одно колено. Вокруг никого не было, так что я не стеснялся громко стонать. Приходя в себя, я вслух разговаривал сам с собой. Упираясь ладонями в землю, я нашел положение равновесия и прислушался: ни звука. Я тихонько поднял руки – к коже прилипли сухие колючки и густой липкий сок пурпурного шалфея, из которого дикие пчелы получают так много меду.

Мед такой сладкий. Слишком, слишком сладкий, и слишком тяжел для желудка. Меня стошнило.

Время шло, и я потихоньку собирал свой распавшийся на части организм. Ничего, кроме звона в собственных ушах, я по-прежнему не слышал. Очень осторожно, как дряхлый старик вылезает из горячей ванны, я поднялся на ноги. Ноги мои до щиколоток были как деревянные, а выше – как резиновые. Покачнувшись и преодолевая тошноту, я вытер со лба холодный пот и пощупал затылок. Он был мягкий и сочный, как помятый спелый персик. Когда я до него дотронулся, боль прострелила меня насквозь – до коленок. Я свежо и реально ощутил сумму всей боли, какую испытывал в своей жизни, начиная с того раза, когда мне впервые, в первом классе начальной школы, дали коленкой под зад.

Наконец, глаза мои достаточно прояснились, чтобы различить очертания поросшей по краям кустарником неглубокой котловины и едва заметную в свете заходящего месяца полоску взбегавшей наверх грунтовой дороги. Потом я заметил машину. Она стояла совсем рядом, в каких-нибудь двадцати футах от меня. Это была машина Линдли Пола, с потушенными фарами. Я заковылял к ней, инстинктивно сунув руку за пистолетом под мышку. Разумеется, его там не было. Этот парень, чей голос с подвываниями кого-то мне напоминал, должен был об этом позаботиться. Но авторучка-фонарик оказалась на месте. Я выудил ее из кармана, открыл заднюю дверцу машины и посветил внутрь.

Там не оказалось ничего: ни крови, ни разорванной обивки, ни трещин на стекле, ни осколков, ни трупов. Одним словом, на поле боя похоже не было. Машина была просто пуста. Ключи висели на приборном щитке. Ее пригнали сюда вниз и бросили. Я направил тоненький луч своего фонарика на землю и, водя им из стороны в сторону, потихоньку двинулся вокруг машины. Я должен был найти его. Он не мог не быть где-то рядом, раз машина была здесь.

Вдруг в холодной тишине над краем котловины послышалось урчание мотора. Мой фонарик погас, и тут же над косматым кустарником вспыхнули другие огни – две яркие фары дальнего света. Я упал на землю и быстро заполз за капот автомобиля.

Свет фар скользнул по грунтовой дороге в котловину и стал ярче. Теперь мне был хорошо слышен глуховатый стук маленького мотора.

На полдороге вниз машина остановилась. Звякнула подвижная фара у ветрового стекла, луч света от нее описал дугу, опустился и замер, освещая что-то, чего мне не было видно. Снова звякнула фара, и маленький автомобиль медленно покатился дальше вниз, в котловину.

Проехав немного по дну котловины, машина слегка повернула, так что черный корпус автомобиля Линдли Пола заблестел под светом фар. Я закусил верхнюю губу и не замечал этого до тех пор, пока не ощутил вкуса крови.

Машина еще раз повернула, и внезапно фары потухли. Заглох и мотор. Ночь вдруг снова стала огромной, черной, пустой и безмолвной. Нигде ничего – ни звука, ни движения, только цикады и древесные лягушки, которые не умолкали ни на минуту, но я их не слышал. Потом лязгнула защелка дверцы, по земле прошелестели легкие, быстрые шаги, и поток света, словно меч, отсек мою голову от темной массы автомобиля.

И тут раздался смех. Девичий смех – звонкий, тугой, как струна мандолины. А белая полоса света перескочила под машину – на мои ноги.

Девичий голос резко произнес:

– Эй, вы. Выходите-ка оттуда! Все, что в руках, – бросить к чертям поганым, и руки вверх! Вы у меня на мушке.

Я не пошевелился.

Звонкий голос снова вонзился мне в уши:

– Слушайте, мистер, для ваших стройных ног у меня тут три раза по девять грамм, а если не поможет, то еще семь – для вашего брюха, и запасные обоймы – а перезаряжаю я быстро – опомниться не успеете. Выходите, нет?

– Брось игрушку! – заревел я на нее. – Или я сейчас вышибу ее у тебя из рук.

Голос мой звучал как чужой – какой-то незнакомый мне хриплый бас.

– О, какой темпераментный джентльмен! – ее голос на мгновение дрогнул, но тотчас зазвенел по-прежнему твердо. – Ну, выходите? Считаю до трех. Смотрите, какое я вам даю преимущество – у вас есть двенадцать толстых больших цилиндров, чтобы спрятаться, – а может, в ней все шестнадцать? Правда, ноги спрятать некуда, и им будет больно. Поврежденную щиколотку люди, случается, лечат годами и не всегда успешно...

Я выпрямился и взглянул прямо в ее фонарь.

– Угу. Я тоже слишком много разговариваю, когда трушу, – сказал я.

– Не двигаться! Не двигаться больше ни шагу! Вы кто?

– Говенный сыщик – то бишь, для вас – никуда не годный частный детектив. Но вам какая разница?

Я двинулся к ней вокруг машины. Она не выстрелила. В шести футах от нее я остановился.

– Стойте! Не подходите! – яростно выпалила она после того, как я остановился.

– Ну разумеется. А что это вы там разглядывали на спуске вашей вращающейся фарой?

×