Ветка кедра, стр. 60

Он сам себе удивлялся: не было ни усталости, ни удовлетворения от вида учиненного им разгрома, ничего не было. Он действовал как автомат, неторопливо направился на склады, нашел там тележку и принялся перевозить ящики со взрывчаткой и детонаторами к стене, перегородившей ущелье. Он возил ящики, пока совсем не стемнело, а потом, прихватив с собой бутылку, на дне которой еще что-то плескалось, устроился во дворе заставы перед бочкой с водой и стал ждать рассвета, чтобы можно было продолжить работу.

Так он и сидел на скамейке перед бочкой час за часом, покуривая и изредка прихлебывая из бутылки. Время от времени на склонах гор, оттуда, где была заградительная полоса, раздавались короткие сухие очереди, и тогда лейтенант досадливо морщился и бормотал вполголоса:

— Идиоты… Святой Данда, какие же идиоты! Ну куда, куда они прутся?!

Под утро он все-таки не выдержал и, запасшись мотком веревки и ножницами для колючей проволоки, по едва заметной узенькой тропинке пошел вдоль заградительной полосы. Собственно, никакой полосы и не было. Были укрепленные и замаскированные на деревьях и кустах датчики, и были пулеметы на поворачивающихся сервомоторами станинах, а в особо опасных местах были огнеметы, веерные мины, срабатывающие раньше, чем человек к ним приблизится, и просто ямы с шатким настилом. С минами и ямами лейтенант ничего поделать не мог, а вот с автоматикой мог. Этим он и собирался заняться.

Часов через пять, промокнув до нитки от росы, исцарапанный, но живой и невредимый, и по этому поводу очень собой довольный, он добрался наконец до поросшей кудрявым кустарником лощинки. Дальше соваться не стоило, тут его участок кончался. Что там напридумывали соседи, только им одним и известно. Хватит испытывать судьбу, пора возвращаться.

Он ничуть не удивился, увидев на дне лощинки две свежих выжженных полосы, и там, где полосы пересекались, еще слабо дымились какие-то лохмотья.

— Идиоты. Какие же идиоты, — уже без сожаления, просто констатируя факт, пробормотал он и потянулся за сигаретами.

И услышал из кустов на той стороне лощинки не то писк, не то плач. Он застыл на месте, так и не донеся до рта руку с сигаретой. Писк повторился, и на склоне зашевелились кусты, будто там кто-то пробирался ползком или на четвереньках. Кто-то, вероятнее всего раненый, спускался на дно лощины странными зигзагами, то приближаясь — и тогда у лейтенанта перехватывало дыхание, — то удаляясь от зоны действия огнеметов.

— Правее, по самой кромке! — шептал он. — Идиот! Какой идиот, там же могут быть пулеметы.

На дне лощинки, там, где кусты были гуще, движение замедлилось. Тот, внизу, заметался вдруг из стороны в сторону, потеряв ориентацию. Наверняка какой-нибудь из датчиков уже засек его и вел, и стоило ему появиться в зоне действия другого датчика, как ударят пулеметы или огнеметы. И ничего нельзя было сделать.

Наконец тот, внизу, решился и пополз по склону вверх, прямо к тому месту, где, спрятавшись за деревом, стоял лейтенант.

Звуки, издаваемые раненым, стали слышнее, теперь было ясно, что это всхлипывания. Кусты метрах в пяти от лейтенанта раздвинулись, и из них показался ребенок, мальчик лет пяти-шести, одетый в грязный синий комбинезон и такого же цвета каскетку. Обеими руками он тер себе глаза, размазывая но щекам грязь и слезы.

Лейтенант опомнился, только услышав слабый характерный щелчок и тихое гудение сервомоторов.

— Стой! — заорал он и прыгнул, на мгновение опережая пулеметную очередь.

— А зачем я, собственно, все это делаю? — выбравшись из последнего шурфа, спросил лейтенант у мальчика. — Может быть, ты знаешь?

Мальчик ничего не ответил, он вообще ничего не говорил и, как подозревал лейтенант, не слышал. Устроившись на ящике со взрывчаткой, он деловито и сосредоточенно одну за другой опорожнял расставленные перед ним банки консервов. Покончив с одной, он с сожалением отставлял ее в сторону и принимался за следующую.

— Я думаю, что дети в твоем возрасте не должны столько есть, — с сомнением сказал лейтенант. — С ними от этого что-нибудь может случиться. Хотя откуда мне знать, сколько должны есть дети в твоем возрасте? Ты нигде не видел кусачки?

Он захватил с собой кусачки, моток провода, коробку с детонаторами и пошел к стене.

— Осталась сущая ерунда, — послышался оттуда его голос, — смешно даже говорить. Ты знаешь, малыш, я ведь всю жизнь был подрывником. Это у меня в крови, честное слово. Расчеты и формулы я никогда не уважал. Просто смотрю на здание, гору или вот стену эту и вижу, где нужно заложить заряд и сколько его нужно, чтобы все было так, как я хочу. Такие дела… Я думаю, тут просто чувствовать нужно, никакие формулы не помогут. Понимаешь, малыш, нам как-то называли это в училище, но я уже забыл… в общем, все всегда хочет рассыпаться, Что бы ты ни строил, как бы ни скреплял гвоздями или цементом, или еще как-нибудь, все хочет рассыпаться. А я только помогаю Вот смотрю я на эту стену, хорошо ее строили, крепко, навсегда, а знаешь, чего ей больше всего хочется, а? Рассыпаться! Тут только подтолкнуть нужно, помочь немного, выкопать шурфы, заложить взрывчатку, вставить детонаторы, протянуть провода, подсоединить к динамо, повернуть ручку… А знаешь, малыш, я бы из тебя отличного подрывника взялся сделать. Ты молчаливый, это хорошо. Болтливость — последнее для подрывника дело. Это я сегодня что-то расслабился, вообще-то из меня слова не вытянешь, потому и девушка от меня ушла. Это когда я еще в училище был. Она говорит и говорит, а я молчу и молчу. А чего говорить? И так понимать должна, что я сам себя ради нее взорвать готов! Не поняла… Ты в Городе ее не встречал, малыш? Как она там? И что там вообще происходит, в Городе? Э-е, да ты уже спишь, приятель!

Лейтенант закончил устанавливать детонаторы, подсоединил провода и, подхватив ребенка на руки, направился к заставе.

— Лихо ты с двухдневным пайком расправился, малыш. Еще бы после этого не уснуть, я бы тоже уснул…

Время от времени он оборачивался и смотрел на тянущуюся за ним черную ниточку провода.

— Только бы не обрезал кто-нибудь. С них, идиотов, станет…

Он уложил мальчика на свою кровать, и тот, свернувшись калачиком, засопел ровно. Сам лейтенант сел к столу и принялся зачищать концы проводов.

— Сейчас вставим их в клеммы таймера, — негромко говорил он, комментируя свои действия, — затянем… вот так. И готово, малыш! Теперь только время установить и рычажок повернуть.

Покончив с работой, лейтенант откинулся на спинку стула и закурил.

— А это даже хорошо, что ты ничего не слышишь, — сказал он. — Отличным будешь подрывником. И уши зажимать не надо. Вот не говоришь ничего — это плохо. Объяснил бы мне, чего им все надо? Чего они там не видели, за горами? Пустыни? Видел я эту Пустыню, песок и песок, ничего особенного, такой же, как у моря. Вниз я, правда, не спускался, но на той стороне бывал не раз. Фазаны там, ты не поверишь, побольше тебя будут, и людей совсем не боятся. А посмотрел бы ты на физиономии Хранителей, когда они приезжали к нам и поднимались на смотровую! Смех да и только. Ведь сказано же — нельзя! Здесь наш дом, вот и живите. Нет там ничего интересного. Разве что через Пустыню перейти, да как перейдешь…

Заслышав далекие выстрелы, лейтенант морщился и бормотал:

— Идиоты… Святой Данда, какие идиоты! Малыш, ну разве трудно сообразить, куда нужно идти?..

Грязные, в копоти, голодные и усталые до смерти ремесленники, рыбаки, профессора, художники, проститутки, лавочники, картежные шулера, учителя гимназии, послушники, врачи, сутенеры, наркоманы, ученые, студенты, ювелиры, воры, солдаты, потерявшие веру или жаждущие ее обрести, убившие ее в себе или пытающиеся сохранить ее крупицы, они шли всю ночь, освещая путь фонарями и самодельными факелами.

Утром они добрались до заставы.

— Ну вот, малыш, они и пришли.

Мальчик еще спал. Лейтенант поправил сбившееся одеяло, потом установил время на таймере и повернул рычажок. Лишь на секунду задумавшись, он снял портупею с кобурой и повесил на спинку стула, после чего вышел из комнаты, миновал коридор и все тем же неторопливым мерным шагом сделавшего свое дело человека направился вниз по дороге, туда, где перед тростинкой полосатого шлагбаума застыло в ожидании людское море.

×