Прекрасная папиросница, стр. 4

— Вы не видели, здесь была папиросница, — спросил он у фигуры. — Где она? Мы договорились с ней встретиться. Я достал для нее пять рублей, вот они, — он разжал ладонь и протянул вперед, чтобы фигура могла лучше рассмотреть деньги.

— А бес его знает, куда она ушла, — сказала фигура довольно мягким женским голосом. — Видно нашла другого клиента.

Сердце писателя пожаром охватило отчаяние.

— Что же делать? — беспомощно спросил он. — Что делать?

— Хочешь за пять рублей я дам тебе две папиросы? — сказала фигура. Она не прельщала… — она просто предлагала за его деньги свой товар.

— А кто ты? — хрипло спросил писатель. — Кто ты и почему стоишь здесь?

— Я женщина, готовая пожертвовать своей честью ради доброго дела, — ответила она. — Но в данный момент я просто сторож.

— А-а-а, — протянул писатель, одновременно размышляя, как быть — отправиться на поиски прекрасной папиросницы, или принять предложение этой закутанной в длинный тулуп фигуры. — Но я не знаю, что у тебя под тулупом? — неуверенно сказал он.

— Дома посмотришь, — сказала фигура. — Так идем? Я недалеко живу.

И они пошли. А что ему оставалось делать? Он устал и замерз.

Усталый писатель, мирно посапывая, спал на мягкой груди, похожей на две молодые луны и ему снилось, что они с прекрасной папиросницей, держась за руки, стоят на высоком берегу моря и любуются золотым солнечным кругом, пляшущим на зеленых лапах волн. Он еще никогда не был так счастлив, как сейчас, и радостно думал, что жизнь порой так удивительно похожа на прекрасный сон.

Шло время и залечивало душевные раны. Писатель с нежностью' как о ребенке, вспоминал о прекрасной папироснице. Однажды поздно вечером, когда большинство других здравомыслящих и законопослушных писателей уже мирно посапывали в своих теплых постелях, наш писатель еще бодрствовал. Много вопросов бродило в его голове: Почему так одиноко сострадание и бессильна любовь? Почему наказуемо добро?

Как вдруг в его домашней квартире зазвонил телефон. Писатель с опаской посмотрел на него и осторожно поднял трубку. Он был немало удивлен, и еще успел подумать — уж не сделал ли я чего-либо недозволенного, когда оказалось, что ему звонит участковый уполномоченный.

— Вы проявляете здоровое любопытство и гражданский интерес, — сказал он, — ко всему, что окружает нас. Не хотите ли принять участие вместе со мной в ночной охоте за папиросницами?

— Да, — не раздумывая пылко воскликнул писатель. — Хочу! Очень хочу, — подчеркнул он.

— Тогда спускайтесь вниз, — сказал участковый. — Я встречу вас у подъезда.

Писатель был искренне взволнован. У него даже слегка дрожали руки, когда он поспешно одевался. У подъезда его действительно ждал любезный участковый. Он ярко блестел в свете уличного фонаря всеми своими пуговицами и приветливой улыбкой. А рядом у его ног таинственно поблескивала черная лужа воды. Была ранняя весна, сверху капали незначительные капли. Кое-где смутно белел снег. Писатель и участковый обменялись крепким мужским рукопожатием.

— Я не помешал вашим глубокомысленным занятиям? — душевно спросил участковый. Своей предупредительностью он стремился произвести впечатление интеллигентного человека.

— Нисколько! — заверил его писатель. — Напротив. Для меня нет ничего более важного, чем найти одну свою знакомую — прекрасную папиросницу. Может быть, мне повезет, и я встречу ее. Я однажды видел ее и с тех пор мое воображение целиком занято ею. Но она как в воду канула. Я не должен был тогда уходить от нее. К сожалению, я не сразу осознал, что она значит для меня.

— Так бывает, — подтвердил участковый сочувственно. — Мне не раз говорили те, кого я по долгу службы вылавливал и передавал в крепкие и честные руки правосудия, что если бы они заранее знали, чем все кончится, они бы никогда не сделали того, что сделали. Но исправить уже ничего нельзя.

— Это совсем не то, — с грустью сказал писатель. — Это совсем другое. Прекрасная папиросница — моя мечта. Она стала для меня всем, чем только может стать женщина для мужчины.

После этих, наполненных глубоким чувством, знаменательных слов участковый с некоторым сомнением посмотрел на писателя, но деликатно промолчал. Прямодушный страж порядка в отличие от романтика-писателя был реалистом, однако же демократично ничего не имел против, если взгляды кого-либо из живущих на территории его участка отличались от его собственных.

— Кстати, — сказал писатель, чтобы скрасить путь к гостинице и ресторану, где обычно гужевались ночные папиросницы. — Как продвигается ваше хобби?

Участковый, как это было известно писателю, большой поклонник хатха-йоги осваивал фигурное зажигание спичек с отставлением в сторону мизинца при одновременном поднимании правой ноги.

— Отлично, — потеплевшим голосом сообщил бодро шагающий в темноте прямо по лужам участковый, — еще немного и я смогу делать это синхронно. А вот и гостиница. Ныряем внутрь и прежде всего осваиваемся с обстановкой. — Он потянул на себя за медную ручку массивную дверь и подъезд проглотил их, как букашек.

Внутри был обширный вестибюль с серомраморным полом, лепным высоким потолком, который подпирало несколько круглых мраморных колонн. Вся стена напротив входной двери почти сплошь была задрапирована огромными зеркалами. У гардероба буднично одевалось несколько мужчин и женщин.

Какой-то тип прямо посреди вестибюля поставил большое ведро с букетами алых гвоздик, а его напарница прошла в ресторан и громко оповестила всех сидящих там посетителей об этом радостном событии: „Каждый джентльмен может подарить своей даме букет цветов!" Заботливые и влюбленные кавалеры потянулись в вестибюль. Никто не хотел отстать от соседей, и вскоре почти каждый столик был обеспечен красивым букетом цветов. О цене умолчим — кто же считает в ресторане деньги?!

Писатель стоял небрежно, как иностранец, прислонясь плечом к круглой мраморной колонне и тихонько напевал свой любимый романс: „О, Марианна, сладко спишь ты, Марианна, мне жаль будить тебя, я стану ждать…" Участковый цепко держал под прицелом своего наметанного взгляда весь вестибюль. Однако пока ничего из ряда вон выходящего не происходило. Какие-то подвыпившие дамы и джентльмены нарочито твердой или расхлябанной походкой время от времени направлялись в свои туалеты, расположенные в разных углах вестибюля. Какие-то сомнительные и не вполне ясные типы сшивались с видом завсегдатаев по помещению, подходили к участковому, перебрасывались с ним не совсем понятными репликами и уходили.

— Наши люди, — со значением подмигнув, пояснил участковый. — Полковники.

— Ясно, — сказал писатель. Ему действительно было ясно, что видимого вреда эти люди не приносят, о пользе же он, конечно, в виду особой секретности этих персон не знал.

Писатель — не лишенный наблюдательности — отметил про себя, что никто здесь не хочет сознавать своего ничтожества и временного существования на земле. Каждый ведет себя так, словно он бессмертен. Даже какой-то приезжий, плюгаво одетый тип, ночующий из-за нехватки мест в кабине своей машины, и тот прохаживался вокруг с надменным видом наследного принца.

Этого типа подозвал участковый и поинтересовался, на каком основании он фланирует по вестибюлю. Тот охотно пояснил, что в гостинице мест нет, а ему скучно целую ночь коротать одному в неуютной кабине грузовика.

— Интересуетесь побеседовать? — спросил участковый писателя.

Писатель с незначительным интересом посмотрел на жилистую шею одинокого фланера. Тот воспринял это, как знак согласил завязать знакомство и сказал пренебрежительно:

— Есть в бабах что-то паразитическое.

Писатель покачал головой — он всегда помнил о прекрасной папироснице — ведь она тоже женщина и сказал:

— Вы слишком обобщаете, голубчик. Это, как правило, до добра не доводит. К тому же я не выношу скорбного запаха сивухи. Так что, извините, нам не о чем говорить — мы находимся на разных полюсах понимания основных ценностей человеческого бытия.

×