Потоп, стр. 3

— Здесь все спокойнее, в том числе и в смысле наводнений. Но его, видно, одолевали другие соображения. Военно-стратегические. Которые зачастую оказывались следствием заурядной дезинформации, — продолжил Коротаев.

— У нас так всегда, — подал голос депутат Касьян Михайлович, — Государство на первом месте, а люди — на последнем.

Он не считал опасным критиковать давным-давно упокоившегося Петра.

Хотя, приедь тот сейчас на джипе, Коротаев сжег бы царя сразу, не теряя времени на дополнительное обезображивание. И Боровиков даже не заметил бы цареубийства.

На думских заседаниях Касьян Михайлович вел себя в совершенном несоответствии с собственными убеждениями, ибо вынашивал Мысль с большой буквы. Все, что он говорил с трибуны, звучало пусть не вполне убедительно, но достаточно разумно.

Государство и люди волшебным образом менялись местами — стоило вникнуть в смысл его речей. Поэтому в Думе он слыл государственником.

— Так вот, — спокойно журчал Коротаев, сверкая залысинами.

Явилась служанка, водрузила на стол старинную керосиновую лампу: так было простонароднее, ближе к людям. Девицы давно уже вылезли из бассейна и отогревались в усадьбе, смотрели видак, развлекавший их жестким порно.

— Так вот. Если бы какое-нибудь небесное тело вдруг совершило благородный — жестокий, но вынужденный — поступок и навернулось на Дворцовой площади, то на месте Санкт-Питербурха образовалась бы большая воронка…

Лазарь Генрихович нервно потер ладони. Он играл свою игру, о которой, как ему мнилось, никто не знал. И очень боялся переборщить, изображая наивное непонимание.

— И вас всерьез интересует, не произойдет ли чего подобного в ближайшей перспективе?

Коротаев расплылся в чуть кровожадной улыбке:

— Ну до чего же вы понятливы, профессор… Вы ухватили самую суть. Да! Нас интересует вероятность именно такого события. Но не так чтобы уж очень всерьез… Но мы болеем за наш город — правда, товарищ депутат? Мы несем за него ответственность.

— Она ничтожна, такая вероятность, — категорично ответил астроном, — Да вы посудите сами: народись такая опасность — какая бы поднялась паника! Мобилизация, эвакуация, спасение Эрмитажа… Такого не скроешь, не замолчишь…

— Паника — вещь управляемая, — заметил хозяин усадьбы и подлил себе еще, делаясь на сто граммов государственнее.

— Нет, нет и нет, — настаивал астроном, — Это исключено на сто и даже двести процентов. Ничто к нам не летит. Ничто нам не угрожает. Петербург будет стоять целым и невредимым. Веками. Тысячелетиями, — сказал он нарочито захмелевшим голосом.

— Да мы не против, — запел Коротаев, — Пускай стоит…

— Только вот здесь, — Касьян Михайлович ткнул пальцем себе под ноги.

И здесь до академика вдруг будто бы начало что-то доходить.

— Вам… тебя не устраивает географическое положение города? Ты хотел бы переместить его в район Зеленогорска и… возглавить? — выговорил он шепотом. — Но как же Петропавловская крепость, Исаакиевский собор, Невский, Университет, острова… люди, в конце концов… в городе уже имеется свое начальство! Это город Президента, если уж начистоту…

Астроном не раз замечал за товарищем что-то вроде легкой мании величия, которая нередко бывает присуща людям, обуянным разного рода идеями.

— Люди — в конце концов, просто люди, — уже без улыбки кивнул начальник службы безопасности. — Сколько крестьян сгинуло на строительстве Питера?

Сдохло на строительстве, на лесоповале, на осушении болот, от холеры?

— Но это все утопии, мечты и прожекты, — облегченно вздохнул Лазарь Генрихович. И подмигнул Коротаеву, приглашая присоединиться.

— Конечно, — немедленно согласился с ним Коротаев.

Мечтать не вредно, — добавил Касьян Михайлович, — а если не вредно, то и полезно. И естественно, а что естественно, то, как известно, не безобразно.

У астронома, впрочем, осталось стойкое впечатление, что мечты его товарища были именно безобразными и даже на утопию походили очень и очень слабо. Они больше напоминали апокалипсис.

— Если упадет метеорит, — заговорил Лазарь Генрихович, — то и Зеленогорску достанется.

— Правда? — Хозяин встревоженно оглянулся на Коротаева.

Тот развел руками.

— Я думал, тебе по зубам и планеты, — пьяновато усмехнулся Касьян Михайлович. — А не осмотреть ли нам звездное небо? Я что-то стосковался по телескопу… Если б ты знала… если б ты знала… как тоскуют руки по штурвалу…

— Меня что-то сморило, — откровенно признался астроном. — Может быть, в другой раз? Я бы лучше прогулялся в роще…

— Не возражаю, дружище, — мгновенно откликнулся на это Касьян Михайлович и выпил еще, а потом еще. — Коротаев, прогуляйся с Лазарем Генриховичем, но только не доставай его своей болтовней. Временно освобождаю тебя от обязанности охранять консула — или кто я? Сенатор?

— Сенаторы в Совете Федерации, — печально сказал Коротаев.

— Шут с ними и с Советом. Будет с него, Лазаря нашего, моих прожектерских мечтаний. Пусть подышит лесным воздухом. Где вы еще найдете такой воздух?

Он выкарабкался из шезлонга, потянулся, запахнул белоснежный махровый халат.

— Только не уходите далеко, — предупредил он. — Нас ждут развлечения…

Он кивнул на постройку, где томились наемные наложницы.

— Да староват я, Касьян, — виновато скривился ученый. — Это ты у нас человек-гора, весь из мяса и костей, двужильный производитель… а я что? Я так себе, жалкий паучишка…

— Виагра и тайский массаж сделают из тебя скорпиона, — пообещал депутат. — Ты станешь прародителем новой расы…

Лазарь Генрихович встал, надел панаму, отломил ветку, чтобы отмахиваться от комаров.

— И в самом деле благодать тут у вас, — признал он с искренним чувством, ибо любил природу.

— А ты как думал, — хмыкнул Касьян Михайлович, направляясь к крыльцу, — Боровиков знает толк…

Он запутался и не уточнил, в чем именно. Отвернулся и сразу забыл о старом товарище.

* * *

Астроном неторопливо зашагал по усыпанной гравием тропинке, уводившей в небольшую березовую рощу. Пейзаж немного портил забор с кольцами особенно злой колючки поверху да свет прожекторов. Но прожектора не могли состязаться с луной, и ученый вышагивал, любуясь далекими темными отметинами на идеально круглом диске.

Заливались цикады — или сверчки; насколько хорошо Лазарь Генрихович разбирался в небесных светилах, настолько плохо понимал в энтомологии.

Комары опасливо распевали песни, уворачиваясь от страшной ветки Лазаря Генриховича.

И сам Лазарь Генрихович с непонятной озабоченностью цедил сквозь редкие зубы старую песенку о следах, которые останутся на пыльных тропинках далеких планет.

Коротаев шел чуть поодаль, стараясь не мешать мудрому созерцанию.

До определенного момента, до места, где тропинка, уже углубившись в рощу, подходила вплотную к забору и там круто сворачивала влево, в самую гущу бушующей зелени.

Там созерцание, волей-неволей пришлось нарушить, и астроном уже больше никогда и ничего не созерцал. И уж тем паче не пел.

Коротаев, подкравшись неслышно, накинул ему на шею удавку. Она больше резала, чем душила; капельками выступила кровь, соревнуясь с вечерней росой.

Очки Лазаря Генриховича свалились в мокрую от этой росы траву, выпрыгнула испуганная лягушка. Коротаев потом их заботливо подобрал. Но был не до конца внимателен, и эго сыграло впоследствии неприятную роль…

Астроном захрипел, вытаращив глаза. Он уронил ветку, которой думал отбиться от кровожадных существ, тогда как против настоящего кровожадного существа она была абсолютно бесполезна.

Светлые брюки его в единый момент потемнели спереди, а после и сзади; лицо побагровело с переходом в синюшность, язык вывалился до самого подбородка.

Хрипа почти не было, Коротаев отметил лишь хорошо ему знакомые, немощные, судорожные подергивания руками и ногами. Панама слетела на тропинку, увлекшийся Коротаев нечаянно наступил на нее краем ботинка.

×