Любой ценой, стр. 1

Ольга Лаврова, Александр Лавров

Любой ценой

В тюремной камере, которая служит для содержания под стражей до суда, – двухъярусные койки, небольшой тяжелый стол, четыре тумбочки, четыре табуретки. Высоко расположенное, забранное решеткой окно. И все. Вынужденное безделье, глухота грязноватых стен. Скучно. Нервно: судьба еще не окончательно решена. Люди, что рядом, с тобой временно, ты им никто, они тебе – никто. Словом, скверно…

В камере трое. Один – молодой коренастый парень, другой, долговязый, – постарше. Третий – лет сорока, с мягко очерченным лицом и живыми карими глазами. Это Тобольцев, подследственный Знаменского.

Компания «забивает козла». Игра идет без азарта, под характерный «камерный» разговор.

– Сейчас главный вопрос – как она меня видела: спереди или сбоку, тревожится парень. – Если сбоку, пожалуй, не опознает, а?

– Одно из двух: либо опознает, либо не опознает, – говорит Тобольцев.

– Если опознает, скажу, что полтинник на том месте обронил. Поди проверь, чего я искал.

– Ну-ну, скажи, – Тобольцев спокоен, почти весел.

– Хорошо тебе, Тобольцев. Твоя история смирная, бумажная. А ему думать надо!..

– Не думать, а выдумывать, – роняет Тобольцев.

Парень вскидывается:

– Да если не выдумывать, это ж верный пятерик! Тогда все, что там, – машет он на окно, – все только через пять лет! Через пять лет, ты понимаешь?

– Понимаю. Я отсюда тоже не на волю пойду.

С лязгом открывается дверь, арестованные встают – положено. Конвоир вводит новичка. Тот упитан, смазлив, с юношеским пушком на щеках; одет щеголевато, на плече сумка иностранной авиакомпании.

– Старший по камере! – вызывает конвоир. Тобольцев делает шаг вперед. – Укажите койку, объясните порядок поведения.

– Слушаюсь, гражданин начальник, – говорит Тобольцев.

Дверь запирается, щелкает глазок. Холина молча разглядывают: он кажется чужаком здесь, среди заношенных пиджаков.

– Здравствуйте, – с запинкой произносит Холин.

– Здравствуйте, – вежливо отзывается Тобольцев.

– С благополучным прибытием! – фыркает парень.

– Раз прибыли, давайте знакомиться.

Холин поспешно протягивает руку.

– Холин, Вадим.

– Тобольцев.

Холин оборачивается к парню – тот демонстративно усаживается за стол, а долговязый вместо руки Холина берется за его сумку.

– Разрешите поухаживать… Ишь, вцепился в свой ридикюль. Там указ об амнистии, что ли?

– В основном белье, – Холин пугливо выпускает сумку. – Есть хорошие сигареты, – Холин, торопясь, лезет в карман, пускает пачку по кругу.

Парень с удовольствием затягивается.

– Каким ветром в нашу преступную среду?

– Даже не знаю… взяли прямо на улице, совершенно неожиданно… Говорят, «по приметам»…

– Садись, – приглашает Тобольцев. – И, вообще, начинай учиться сидеть.

Холин осторожно опускается на табурет.

– А все-таки – за что ж такого молодого и культурного?

– Не говорит – не приставай, – урезонивает парня Тобольцев.

– Нет, пожалуйста… но ведь меня, собственно, ни за что… Нет, вы не смейтесь. Ну якобы я кого-то ограбил, чуть ли не убил… а я там даже и не был, честное слово!

– Якобы кого-то якобы ограбил. Может, при якобы свидетелях? И дома якобы вещи нашли?

Оба – молодой и пожилой – гогочут. Рады развлечься.

Холин снова встает, озирается: нары, зарешеченное окошко, чужие руки роются в его сумке… И этот издевательский смех.

– Нет, я тут не смогу, – отчаянно говорит он Тобольцеву. – Я должен вырваться! Любой ценой!..

– Бывалые люди утверждают: вход руль, выход – два, – серьезно сообщает Тобольцев.

* * *

Рабочий стол Знаменского завален пухлыми бухгалтерскими папками. Расчищен только уголок для диктофона. Крутятся кассеты, доверительно звучит

негромкий, чуть картавый говорок Тобольцева. Знаменский сосредоточенно вслушивается, останавливает запись, думает. Стучат в дверь.

– Входите!

Появляются Томин и Кибрит. Вид торжественный.

– Дорогой Паша! – начинает Томин. – Знаешь ли ты, что пятнадцать лет назад, день в день…

– Может, мне тоже встать? – озадачен Знаменский.

– Пожалуй. Так вот, пятнадцать лет тому назад… что произошло?

– Мм… Всемирный потоп состоялся несколько раньше. Чемпионат Европы наши выиграли позже…

– Безнадежно, – смеется Кибрит. – Пал Палыч, пятнадцать лет назад ты впервые пришел на Петровку!

– Да бросьте!.. Неужели целых пятнадцать?..

– Да, поздравляем.

– От благодарных сослуживцев! – говорит Томин, водружая поверх папок новенький «дипломат», который прятал за спиной.

– Ну прямо с ног сбили. С вашего позволения… – он садится на диван.

– А ты помнишь свой первый протокол. «Я, такой-то и такой-то…»? – спрашивает Кибрит, пристраиваясь рядом.

– Еще бы!

– А первого подследственного помнишь?

– Первое дело, Зиночка, я не двинул с мертвой точки. Подследственных у меня вовсе не было. Только потерпевший. Но потерпевшего вижу как сейчас.

Длинный, энергичный блондин по кличке «Визе»… однорукий. Он лежал с ножевым ранением в больнице на Стромынке. Посмотрел на меня умными глазами и

очень любезно объяснил, что пырнули его свои же блатные дружки, но он надеется выздороветь. А когда выздоровеет, то сочтется с кем надо без моей помощи. И он таки, наверное, счелся. Хватило одной руки!

– Рассказываешь, как о первой любви, – хмыкает Томин.

– Да ведь и сам помнишь первого задержанного.

– Увы. Ma-аленький такой спекулянтик. До того маленький, до того хлипкий и несчастный – прямо неловко было вести в милицию. Я вел и очень, очень стеснялся… пока в темном переулке он не треснул меня промеж глаз и не попытался удрать. И так, знаете, резво…

– А мне поначалу доверяли такие крохи, что и вспомнить нечего, – вздыхает Кибрит. – Знаешь, Пал Палыч, когда-то ты казался мне удивительно многоопытным, почти непогрешимым! С тех пор въелась привычка величать по имени-отчеству.

– Между нами, первое время я и себе казался многоопытным. Не сразу понял, что за каждым поворотом подстерегает неожиданность. За любым.

– Вообще или конкретно? – уточняет Кибрит, почуяв в тоне горчинку.

– Конкретно. Есть минут пять?

– Знаменский нажимает кнопку диктофона, с легким жужжанием перематывается лента. Новый щелчок – и возникают голоса:

– Гражданин следователь, я, конечно, для вас ноль…

– Ну почему так, Тобольцев?

– Да ведь должность моя самая простецкая и преступления соответственные. Чего со мной беседовать? Даже по делу интерес небольшой – двадцатая спица в колесе… А если про жизнь, то какая моя судьба? Сплошная глупость. Но вы… вы сейчас очень важный для меня человек. Только и жду, что скажете да как посмотрите… Я ведь двум детям отец! На мне долг неимоверный, а я – вот… Эх!..

Знаменский останавливает запись.

– Диагноз?

– Очень искренно, Пал Палыч, – говорит Кибрит.

– Этой записи полтора месяца. Были на полном доверии. А неделю назад Тобольцев отказался выйти из камеры на допрос.

– И потому ты забуксовал в бумажных дебрях? – Томин кивает на горы папок.

– Да нет, «заело» чисто по-человечески.

* * *

И как еще заело! Все уже в этой хозяйственной тягомотине распутано, рассортировано, еще чуток – и с плеч долой. Поведение Тобольцева ничего не

изменит. Но – весьма любопытно. Да и самолюбие задевает.

Надо вызвать его сюда, решает Знаменский. Давненько в тюрьме, смена обстановки встряхнет.

Однако если б Знаменский понаблюдал, как Тобольцев в сопровождении конвоира поднимается по внутренней лестнице Петровки, то понял бы, что номер не удался. Явственно постаревший, безучастный, Тобольцев не проявляет никакого интереса к окружающему, свойственного любому человеку, запертому в четырех стенах и вдруг попавшему «наружу». К Знаменскому он входит не здороваясь и мешковато садится у стола.

×