Дело о рубинах царицы Савской, стр. 2

— Не извольте сомневаться, коровы — первый сорт. Рога, копыта, все при всем. Исправные.

— Какие копыта? Какие рога? Они что, на рога худеют, я тебя спрашиваю?! Вон, ребра торчат! — и Аршинов со всего размаху стукнул корову по неровному боку. Корова испугалась и, подняв хвост, шлепнула на сапог казака тяжелую лепешку.

Суетливый гуртовщик почему-то обрадовался.

— Смотри, барин, хорошо коровка поела, а ты еще жалуешься!

— Да ну тебя! — отмахнулся от него Николай Иванович и тут заметил меня: — Полина, как хорошо, что вы пришли!

Он подошел ко мне, резко пахнущий коровьим навозом, и я постаралась не отшатнуться.

— Вот, решила посмотреть как продвигается погрузка, — начала я.

— Мне нужна ваша помощь.

— Говорите, чем могу помочь?

— Сейчас на пристань придут люди. Нужно переписать их имена, и какими ремеслами владеют. Отдельно городских, крестьян и казаков. Есть ли при себе инструмент, в порядке ли документы. А я за скотом присмотрю — не разорваться же мне!

— Разумеется, Николай Иванович, я и сама хотела предложить вам помощь. Ведь скучно сидеть, дожидаться отправки.

— Вот и чудесно! — обрадовался он. — Отправляйтесь в контору, что за пирсом, там уже собрались будущие колонисты. Бумагу и перо вам выдадут. Мне еще плотниками заниматься, они должны нары в грузовом трюме для переселенцев сколачивать. А у них еще конь не валялся!

Он махнул рукой, повернулся к гуртовщику и вновь принялся хлопать коров по тощим задам, подталкивая их к сходням.

* * *

Около конторы образовалась толпа человек в сто пятьдесят. Некоторые бабы держали на руках ребятишек, укачивая их. Дети постарше шныряли меж взрослых. Мужчины стояли отдельно, разбившись на группы. Они беседовали, неторопливо покуривая. У задней стены эллинга [4] лежали тюки с нехитрым скарбом. Из плетеных сеток выглядывали недовольные куры и гуси.

Посторонившись, мне дали пройти в контору. Я вошла и объяснила приказчику, что буду переписывать добровольцев по личной просьбе Аршинова. Услышав фамилию, напомаженный молодой человек поклонился, предложил мне стул и подровнял стопку бумаги на столе.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Прокофием Власовым, сударыня. Я здесь в портовых служащих. Временно приставлен к господину Аршинову.

— Очень хорошо, Прокофий. Впускай людей семьями, и поставь тут лавку, чтобы они не стояли.

Расторопный служащий выполнил мою просьбу, открыл дверь и принялся руководить очередью, выражая особенное усердие. Толпа возле дверей заволновалась.

Аршинов заглянул в контору, гаркнул на толпу: "Аполлинария Лазаревна — моя правая рука. Подчиняться, как мне! Всем ясно?!" — люди тут же присмирели, и уже никто не лез вперед с руганью и тычками.

Посетители заходили один за другим. На предложение присаживаться переминались с ноги на ногу и неохотно садились. Ребятишки бегали по конторе, норовя схватить все, что попадается на глаза.

Не буду описывать всех, так как за несколько часов сидения за столом все слилось в череду безликих образов. Остановлюсь лишь на тех, кто заинтересовал меня своей непохожестью, выделился из общей массы колонистов, желающих достичь рая на земле.

Авдей Петрович Толубеев, казак станицы Вольной на Дону, лет пятидесяти, высокий кряжистый мужик, кузнец и печник. Когда он зашел в комнату, мне показалось, что он занял собой большую ее часть. За ним следовала невысокая худенькая жена с острым носом на морщинистом лице и два сына, Прохор и Григорий, восемнадцати и двадцати лет. Сыновья пошли ростом в мать, но размах плеч им достался от отца.

Арсений Михайлович Нестеров, двадцати девяти лет, мещанин из Москвы, недоучившийся студент медицинского отделения университета. Телосложения хлипкого, росту высокого, носит бородку и круглые очки. Из багажа — тючок с носильными вещами, медицинский саквояж и тяжелая коробка с фотографическим аппаратом. Говорит образно, слегка заикается. Отрекомендовался фотохудожником-любителем, ботаником и биологом.

Савелий Христофорович Маслоедов, тридцати двух лет. Иссиня-черные волосы, разделенные на четкий прямой пробор, тонкие усики и переливающийся жилет из камки [5] бутылочного цвета завершал картину. При нем присутствовали две женщины — жена и сестра, обе пышные, полногрудые, но непохожие друг на друга. Одна из них, та, что постарше, — рыжая, другая — брюнетка. Женщины были одеты с кокетливым мещанским шиком: яркие юбки, полусапожки с ушками и шали с вытканными розами. Рыжеволосую звали Марией, черноволосую — Агриппиной.

Монах по имени Автоном. Одет в хламиду непонятного цвета, подпоясан веревкой. На ногах странные кожаные сандалии. Взгляд, горящий и полубезумный, говорит об обращении заблудших душ. Возраста его мне так и не удалось узнать, как и фамилии. Изъясняется исключительно на церковнославянском. Объяснил, что у монахов фамилии нет. Все время бормотал, что послан с великой целью, смысл которой остался для меня туманен.

Крещеный осетин Георгий Сапаров, тридцати двух лет. Вида звероподобного, в черкеске с кинжалом, борода начинается от глаз. Говорит на русском плохо. Документы исправны, в паспорте написано — православный. О том, почему он поменял веру, я спрашивать не стала.

Только к вечеру я закончила перепись. Всего набралось сто восемьдесят две души: сто двадцать мужчин, сорок три женщины и восемнадцать детей в возрасте до девяти лет.

Пришел Аршинов, похвалил меня и увел обедать. Потом я вернулась к себе и легла спать. А на утро было назначено отплытие.

* * *

Раздался длинный протяжный гудок и "Северная Пальмира" отчалила. Несмотря на ясное солнечное утро, нас никто не провожал, на пирсе не махали платочками, с верфей доносились глухие удары и визжание пил. Отплытие состоялось без звуков фанфар и духового оркестра. Никто не бросал шляп в воздух, не сверкали фейерверки и не слышались залпы салюта. Все было скучно и буднично, ведь кому интересен обыкновенный торговый корабль, стоящий в одесском порту среди сотен таких же, как он?

Мы словно уплывали в никуда.

Стоя у поручней, окаймлявших высокую палубу, я глядела на удаляющийся берег и старалась не думать о том, что меня ждет впереди. Мне хотелось убежать от самой себя, и путешествие через три моря совсем не худшее лекарство от этого состояния.

Корабль, не торопясь, вышел из порта, отдаляющийся берег подернулся туманной дымкой, и я отправилась разбирать саквояжи.

Николай Иванович предоставил мне небольшую одноместную каюту, неподалеку от капитанской. В ней еле-еле помещалась койка, небольшой столик и стул, но я была очень рада. Вторая одноместная каюта, напротив моей, была заперта на ключ. Странно, что там никто не поселился — я видела, как матросы несли вещи Аршинова совсем в другую сторону. Грузовое судно обычно не оборудуется многими каютами, место необходимо высвободить под груз, а я многое везла с собой: в основном, предметы белья, гигиены и самые необходимые лекарства. Они занимали два саквояжа, и я принялась укладывать их в рундук под койкой.

В дверь постучали.

— Госпожа Авилова, капитан приглашает вас на завтрак.

— Одну минуту, я выхожу.

Когда я вышла в коридор, матрос стоял и ждал меня. Со словами "Я провожу, а то вы заблудитесь", он быстро пошел вперед, а я поспешила за ним, дабы не остаться одной в узких корабельных закоулках.

В кают-компании был накрыт большой стол на семь персон. При виде меня мужчины встали. В их обществе я оказалась единственной дамой.

Аршинов, подал мне стул и познакомил с капитаном. Его звали Иван Александрович Мадервакс. Это был дородный высокий мужчина, иссиня-черный брюнет с орлиным профилем и пышными усами. Белый капитанский китель сидел на нем как влитой.

×